Все грани философии | Ф. Ницше. Весёлая наука

Случайный афоризм:
Отчего всякая смертная казнь оскорбляет нас больше, чем убийство? Это объясняется хладнокровностью судьи, мучительным приготовлением, сознанием, что здесь человек употребляется как средство, чтобы устрашить других.

Ф. Ницше. «Человеческое, слишком человеческое»

Все грани философии | Ф. Ницше. Весёлая наука

[Злая мудрость] [Весёлая наука] [Человеческое...] [Так говорил Заратустра] [Антихрист] [Посмертные] [О пользе истории...] [Сумерки кумиров] [По ту сторону...] [Воля к власти]

  1. То, что вам придётся услышать, по меньшей мере, ново; и, если вы этого не поймёте, если недопоймёте певца, то что же тут такого!
  2. Тот, кто есть личность, имеет и философию своей личности.
  3. Доверие к жизни исчезло; сама жизнь стала проблемой.
  4. Следовало бы больше уважать стыд, с которым природа спряталась за загадками и пёстрыми неизвестностями. Быть может, истина - женщина, имеющая основания не позволять подсматривать своих оснований?
  5. Двойная боль не так уж невтерпёж,
    Как просто боль: ну как? ты не рискнёшь?
  6. Бог любит нас, как наш создатель!
    -"Но Бог, — так вы, — был нами создан!"
    Тогда ответьте, Бога ради,
    Какой же, к чёрту, созидатель
    Не любит то, что сам он создал?
  7. То, что могло бы повредить роду, пожалуй, вымерло уже много тысячелетий назад и принадлежит теперь к невозможным даже для самого Бога вещам.
  8. Человек понемногу стал фантастическим животным, которое в большей степени, чем любое другое животное, тщится оправдать условие существования: человеку должно время от времени казаться, что он знает, почему он существует, его порода не в состоянии преуспевать без периодического доверия к жизни!
  9. Каждый смотрит на себя чужими глазами и продолжает орудовать своими весами.
  10. Сознательность представляет собой последнюю и позднейшую ступень развития органического и, следовательно, также и наиболее недоделанное и немощное в нём.
  11. Прежде, чем какая либо функция образуется и достигнет зрелости, она представляет собою опасность для организма: хорошо, если она на время как следует порабощается! (о сознательности)
  12. Вся наша сознательность покоится на заблуждениях.
  13. Лёгкая добыча кажется гордым натурам чем-то презренным, они испытывают наслаждение лишь при виде не сломленных людей, которые могли бы стать им врагами, и равным образом при виде труднодостижимых сокровищ.
  14. Сострадание есть самое приятное чувство у тех, кто лишён гордости и всяких притязаний на великие завоевания: им лёгкая добыча — а таков и есть каждый страждущий — представляется чем-то восхитительным.
  15. Наша любовь к ближним — разве не есть она стремление к новой собственности?
  16. Яд, от которого гибнет слабая натура, есть для сильного усиление — и он даже не называет его ядом.
  17. Во всё хорошо сказанное верят.
  18. Индивидуумы, эти настоящие вещи-в-себе и для-себя, как известно, больше заботятся о мгновении, чем их антиподы, стадные люди, потому что они считают себя столь же непредвиденными, как и само будущее.
  19. Жить — это значит постоянно отбрасывать от себя то, что хочет умереть; жить это значит быть жестоким и беспощадным ко всему, что становится слабым и старым в нас, и не только в нас... И всё-таки старый Моисей сказал: «Не убий!»
  20. Налгали себе основания, ради которых эти законы должны были существовать, просто чтобы не признаваться себе, что привыкли к их господству и не желают больше ничего другого.
  21. Жизнь — это долгая смерть.
  22. Нынче ненавидят боль в гораздо большей степени, чем прежние люди. Даже саму мысль о боли находят уже едва выносимой и делают отсюда вопрос совести и упрёк всему существованию.
  23. В великодушии есть столько же эгоизма, сколько и в мести, только этот эгоизм другого качества.
  24. Легче справиться со своей нечистой совестью, нежели со своей нечистой репутацией.
  25. Чем тупее глаза — тем шире простирается добро.
  26. Всякий большой шум заставляет нас полагать счастьем тишину и даль.
  27. В хорошем обществе никогда не следует выставлять себя полностью и единственно правым, как этого требует всякая чистая логика.
  28. Хорошую прозу пишут только перед лицом поэзии.
  29. Остережёмся утверждать, что в природе существуют законы. Существуют лишь необходимости: здесь нет никого, кто распоряжается, никого, кто повинуется, никого, кто нарушает.
  30. Мы рассматриваем науку как по возможности точное очеловечивание вещей.
  31. Моральность есть стадный инстинкт в отдельном человеке.
  32. Не есть ли исключительная воля к здоровью предрассудок, трусость и, пожалуй, некое подобие утончённейшего варварства и отсталости?
  33. Жизнь вовсе не аргумент; в числе условий жизни могло бы оказаться и заблуждение.
  34. Мистические объяснения считаются глубокими; истина же в том, что они даже и не поверхностны.
  35. «Сам Бог не может существовать без мудрых людей», — сказал Лютер, и с полным правом; но «Бог ещё менее может существовать без неумных людей» — этого добрый Лютер не сказал.
  36. Если Бог хотел стать предметом любви, то ему следовало бы сперва отречься от должности судьи, вершащего правосудие: судья, и даже милосердный судья, не есть предмет любви.
  37. «Если я люблю тебя, что тебе за дело до этого?» — вполне достаточная критика всего христианства.
  38. Названия народов суть по обыкновению оскорбительные клички.
  39. Лучшее в большой победе то, что она отнимает у победителя страх перед поражением. «Почему бы однажды и не понести поражение? — говорит он себе. — Я теперь достаточно богат для этого».
  40. Когда благодарность многих к одному отбрасывает всякий стыд, возникает слава.
  41. Кто знает себя глубоко, заботится о ясности; кто хотел бы казаться толпе глубоким, заботится о темноте. Ибо толпа считает глубоким всё то, чему она не может видеть дна: она так пуглива и так неохотно лезет в воду!
  42. Всё, что он нынче делает, — честно и заурядно, — и все-таки его мучает совесть. Ибо незаурядное — его задача.
  43. Наиковарнейший способ причинить вред какой-либо вещи — это намеренно защищать её ложными доводами.
  44. Слышат только те вопросы, на которые в состоянии найти ответ.
  45. Смеяться — значит быть злорадным, но с чистой совестью.
  46. Обыкновенно у него нет никаких мыслей, — но в порядке исключения ему приходят в голову дурные мысли.
  47. До того как наступит следствие, верят в другие причины, чем после его наступления.
  48. Наказание имеет целью улучшить того, кто наказывает,— вот последнее убежище для защитников наказания.
  49. О жертве и жертвоприношении жертвенные животные думают иначе, чем зрители: но им никогда не давали и слова вымолвить об этом.
  50. Отцы и сыновья гораздо больше щадят друг друга, чем матери и дочери.
  51. Он из упрямства крепко держится чего-то, что теперь стало для него совершенно ясным, — и это он называет «верностью».
  52. Тугодумы познания полагают, что медлительность свойственна пониманию.
  53. Снится или ничего, или что-то интересное. Нужно учится и бодрствовать так же: или никак, или интересно.
  54. Улучшение изобретает тот, кто способен чувствовать: «это не хорошо».
  55. Всякая привычка делает нашу руку более остроумной, а наше остроумие менее проворным.
  56. Хотя проницательные судьи ведьм и даже сами ведьмы были убеждены в том, что они виновны в колдовстве, вины тем не менее не было. Так обстоит дело со всякой виной.
  57. Ни один победитель не верит в случайность.
  58. Что же такое в конце концов человеческие истины? Это неопровержимые человеческие заблуждения.
  59. Только смерть и гробовая тишина есть общее для всех.
  60. Мне доставляет счастье — видеть, что люди совсем не желают думать о смерти! Я бы охотно добавил что-нибудь к этому, чтобы сделать им мысль о жизни ещё во сто крат достойнее размышления.
  61. Я люблю быть в неведении относительно будущего и не желаю погибнуть от нетерпения и предвкушения обещанных событий.
  62. «На него можно положиться, у него ровный характер» — вот похвала, которая в опасных ситуациях общества значит больше всего. Общество испытывает удовлетворение, обладая надёжным, всегда готовым орудием в добродетели одного, в честолюбии другого, в думах и страстях третьего.
  63. В боли столько же мудрости, сколько и в удовольствии. ... Не будь она такой, она бы давно исчезла бы; то, что от неё страдают, вовсе не является аргументом против неё: такова её сущность.
  64. И любви надо учиться.
  65. К сущности сострадательной аффекции принадлежит то, что она лишает чужое страдание собственно личного характера.
  66. Разве дисциплина научного ума не начинается с того, что не позволяешь себе больше никаких убеждений? А разве ЭТО не есть убеждение?
  67. Наша вера в науку покоится на метафизической вере. Даже мы, познающие нынче, мы, безбожники и антиметафизики, берём наш огонь всё ещё из того пожара, который разожгла тысячелетняя вера.
  68. Чем меньше умеет некто повелевать, тем назойливее влечётся он к тому, кто повелевает, и повелевает строго.
  69. Всюду, где человек приходит к основополагающему убеждению, что им должны повелевать, он становится «верующим».
  70. Что понимает народ под познанием? Ничего иного, кроме того, чтобы свести нечто чужое к чему-то знакомому.
  71. Долговечность на земле есть ценность первого ранга.
  72. Женщины «отдаются роли» даже тогда, когда они — отдаются... Женщина так артистична...
  73. Любовь мужчины продолжается за счёт его более утончённой и более подозрительной жажды обладания... Ему не легко отдаться мысли, что женщине нечего больше ему «отдать».
  74. Учёная книга всегда отражает покалеченную душу: всякое ремесло калечит.
  75. Когда пишут, хотят быть не только понятыми, но и равным образом не понятыми. Возможно, именно это и входило в намерения автора — он не хотел, чтобы его понял «кто-то».
  76. С глубокими проблемами у меня обстоит так же, как с холодной ванной, — мигом туда, мигом оттуда.

К оглавлению



© 1998 — 2021